«Мне желали упасть и сломать все» — израильская фигуристка Мария Сенюк о хейте на Олимпиаде, проблемах с музыкой и жизни между двумя странами
— Когда я про тебя гуглил, мне попалась новость, что тебя вроде как освистывали на трибунах. Я об этом не слышал. Было такое?
— Кажется, да, на короткой программе были свисты. Я тогда старалась вообще не обращать внимания на то, что происходит вокруг. Я в наушниках, максимально в себе, в своем мире. Но ребята потом говорили, что во время объявления моего имени и после проката было какое‑то недовольство на трибунах.
Я уже привыкла, что не всем нравится, за какую страну я выступаю и где тренируюсь. Кто‑то освистывает, кто‑то пишет гадости. Но в момент выхода на лед у меня просто нет права отвлекаться. Если я буду думать о чьем‑то крике с трибун, это сразу отразится на прыжках и концентрации.
— В соцсетях ты сталкивалась с хейтом во время Олимпиады?
— Да. И, честно говоря, в этот раз он был особенно жесткий. Мне писали: «Надеюсь, ты упадешь и сломаешь все, что только можно», «Тебе не место на Олимпиаде», «Как ты посмела выйти на лед». Некоторые переходили на национальность, на то, за какую страну я катаюсь.
Я стараюсь не читать комментарии, но на Играх это сложно. Ты все равно заходишь в телефон, видишь уведомления, сообщения в директе. Пару дней мне было очень тяжело. Я ловила себя на мысли, что мне стыдно радоваться тому, что я вообще здесь, потому что кто‑то считает, что я этого не заслуживаю.
Потом в какой‑то момент я выключила интернет, поговорила с тренером, с семьей. Мне напомнили, что я катаюсь не для тех людей, которые желают мне травм, а для себя, для близких, для тех, кто верит и радуется моим прокатам. Это помогло немного выдохнуть.
— Ты связываешь этот хейт больше с тем, что ты выступаешь за Израиль, или с тем, что тренируешься на катке у Тутберидзе?
— Там все намешано. Есть те, кому не нравится, что я представляю Израиль, при этом говорю по‑русски, живу и тренируюсь в Москве. Есть те, кого раздражает сам факт, что я тренируюсь в центре, который все знают, пусть я и не в основной группе.
Некоторые пишут: «Ты предала одну страну, выбрала другую», хотя реальная история вообще другая. Решение о гражданстве принималось задолго до всех событий и не из‑за спорта. Но людям проще додумать свою версию, чем разобраться.
— Давай вернемся к выступлению. Ты сказала, что в произвольной программе все пошло не так, в том числе из‑за музыки. Можешь подробнее объяснить, как это вообще выглядит изнутри?
— Для зрителя может показаться, что «ну поменяли музыку, что такого, все равно же схема прыжков та же». На самом деле это не так. Музыка — это не просто фон, это тайминг, дыхание, темп. Я под нее учусь разгоняться, под нее выстраивается именно ритм подхода к каждому элементу.
Первую часть программы мы сохранили, а вторую пришлось заменить буквально накануне. Поменялась кульминация, акценты, моменты, где я должна была собраться на более сложные прыжки. В голове в любом случае остается старая версия: тело автоматом хочет прыгать в одно время, а музыка уже «говорит» другое.
На тренировках еще можно что‑то скорректировать, но два проката под новую музыку — это очень мало. Вчера вечером мне сказали: «Катать будешь так», хотя весь сезон я выступала под другой монтаж. Конечно, это выбивает. Плюс ты все время думаешь: «А не остановят ли прокат? А все ли законно?» Это лишний стресс, который забирает силы.
— То есть вопрос с авторскими правами так и не решили до конца?
— Фактически — нет. Нам сказали, что «идет работа», но никакого четкого «можно» или «нельзя» до старта произвольной я не услышала. В итоге, вместо того чтобы спокойно готовиться и докручивать элементы, мы занимались пожарным вариантом: подгоняли новый монтаж, меняли хореографию, чтобы хотя бы встать в акценты музыки.
Был выбор: либо мы рискуем и до последнего надеемся, что старую музыку утвердят, либо спасаем ситуацию тем, что принимаем новую версию и за сутки пытаемся ее почувствовать. В итоге выбрали безопасный вариант. Я прекрасно понимала, что спортивно это ударит по мне, но другого выхода не было.
— Ты сказала, что не хватило физики. Но ты же говоришь, что обычно с выносливостью проблем нет. Что изменилось?
— На тренировках я могу спокойно делать по две‑три целиковые программы за занятие. Но есть нюанс: там у меня все стабильно, одна и та же музыка, одни и те же ощущения. А здесь нервное напряжение было другим, плюс эти качели с программой.
Когда ты выходишь на олимпийский лед с чувством, что до конца не уверен даже в своей музыке, организм реагирует сильнее, чем на обычных стартах. Пульс выше уже на разминке, дыхание сбивается быстрее. Во второй половине проката я прям почувствовала, что ноги поднимаются тяжелее, чем должны. Где‑то не разогналась, где‑то не досидела выезд. Это снежный ком.
— При этом короткую ты откатала почти идеально.
— Для меня это вообще был лучший старт в жизни. Конечно, всегда можно сделать чище — там и ребро на лутце, и каскад хотелось бы довести до эталона. Но по ощущениям это был мой максимум на данный момент. Я вышла и наконец‑то показала, на что действительно способна, а не «версию на 50%».
Может быть, именно поэтому произвольная так ударила эмоционально. Ты идешь после такого крутого проката, тебе хочется закрепить, подтвердить, а в итоге получаешь программу, которая вся идет наперекосяк. Я после проката просто села и пару минут не могла ничего сказать.
— Давай про тренировки. Ты упомянула, что второй сезон работаешь с Полиной Цурской и тренируешься на катке у Этери Тутберидзе. Как это устроено?
— Я перешла к Полине Игоревне два сезона назад. Мы начали с нуля перестраивать технику, программы, подход к тренировочному процессу. Это был непростой период, потому что любые изменения в технике — это шаг назад, а потом уже, если повезет, два вперед.
С августа мы тренируемся на катке у Этери Георгиевны. Я не в основной, взрослой группе, я катаюсь на тренировочной арене с младшими ребятами. Но сам факт, что мне дали такую возможность, для меня очень важен. Это другой уровень дисциплины, атмосферы, требований.
— Этери Георгиевна участвует в твоем тренировочном процессе?
— Она внутри центра, контролирует, видит, что происходит на льду. Но ежедневной, прямой работы у нас нет. Основной тренер — Полина Игоревна, мы с ней обсуждаем элементы, программы, стратегию. Если Этери Георгиевна что‑то замечает, может подойти, сказать пару фраз, указать на моменты, которые стоит доработать. Для меня это очень ценно.
Даже просто находиться в этом тренировочном пространстве — опыт сам по себе. Ты постоянно видишь, как ребята работают, сколько делают, как относятся к делу. Это заставляет и себя держать в рамках: нельзя расслабляться, опаздывать, пропускать.
— Ты несла флаг Израиля на церемонии открытия. Какие эмоции это вызвало?
— Это было невероятно. Когда мне сказали, что именно я пойду знаменосцем, я сначала не поверила. Для меня это огромная честь. Ты выходишь на стадион, за тобой — команда, а впереди — флаг страны, которую ты представляешь.
В тот момент я очень остро почувствовала, что делаю что‑то историческое. Я первая одиночница от Израиля, которая не просто отобралась на Олимпиаду, но и прошла в произвольную программу. Понимание, что твое имя теперь будет в истории спорта страны, очень вдохновляет и одновременно добавляет ответственности.
— Ты сказала, что спортивное гражданство меняла не ради спорта. Расскажи, как это было.
— Решение принималось примерно в 2016-2017 годах. Тогда я вообще не думала ни об Олимпиаде, ни о мировой арене. В семье возникла необходимость — быть рядом с дедушкой, который жил в Израиле и оказался в больнице. Мы оформляли документы, чтобы иметь возможность проводить там больше времени, помогать.
В тот момент я даже активно не выступала. Это был период, когда я, по сути, была «между» — каталась для себя, без большого спортивного плана. Поэтому никакого карантина мне проходить не пришлось — я не значилась как действующая спортсменка международного уровня. Потом уже, когда ситуация в семье немного стабилизировалась, я стала тренироваться серьезнее, и логично было продолжать карьеру за Израиль.
— То есть тогда ты вообще не представляла, что окажешься на Олимпийских играх?
— Совершенно. У меня не было картинки, что я стою под олимпийскими кольцами, неважно, в какой форме. Все казалось чем‑то далеким, из другой жизни. Я просто каталась, потому что люблю лед.
Постепенно, когда начали получаться элементы, когда появились первые старты за Израиль, осознание, что можно добраться до чемпионатов Европы, мира, а потом, возможно, и до Олимпиады, пришло. Но это была длинная дорога.
— Какие у тебя личные связи с Израилем, помимо спорта?
— У меня мама — еврейка, у нее еврейская фамилия. Дедушка жил в Израиле, к сожалению, его уже нет. Но там до сих пор живет много родственников — тети, дяди, кузены. Они следят за моими стартами, переживают.
Я какое‑то время сама жила в Израиле, адаптировалась к жизни там. Это не просто «страна, за которую я катаюсь по паспорту». Это часть моей семьи, моей истории. Поэтому, когда кто‑то говорит, что я «чужая» для Израиля, это очень странно слышать.
— Как ты воспринимаешь тот факт, что родилась и выросла в Москве, но выступаешь за другую страну?
— Я не делю это на «или-или». Я говорю по‑русски, училась здесь, живу, тренируюсь в Москве. Но при этом у меня есть корни, семья, другая культура, к которой я тоже принадлежу. Для меня это не конфликт, а, скорее, расширение горизонтов.
На льду я представляю Израиль, и это большая гордость. Вне льда я все равно остаюсь человеком, у которого есть опыт жизни в двух странах. Думаю, именно эта двойственность научила меня спокойнее относиться к чужим оценкам и больше опираться на собственные ощущения.
— После такой сложной Олимпиады ты не думала: «Все, хватит, я устала от давления, от хейта»?
— Честно? Были такие мысли. Особенно в первый день после произвольной, когда накрывает и физически, и морально. Кажется, что ты сделал все, что мог, и при этом все равно получил волну критики и недовольства.
Но если отбросить эмоции, я понимаю, что сама эта дорога уже огромный опыт. Я увидела, какие у меня слабые места: подготовка к музыке, работа с психологическим напряжением, планирование сезона. Это не повод ставить точку, это скорее список того, что нужно улучшать.
— Какие планы дальше?
— Для начала — восстановиться. Переварить то, что произошло, спокойно разобрать прокаты с тренером, понять, что можно было сделать иначе. Потом — работать. Хочется стабилизировать контент, по‑другому подойти к выбору программ, чтобы избежать таких историй с авторскими правами.
Я не хочу, чтобы Олимпиада‑2026 осталась главной и последней точкой в моей карьере. Хочу вернуться на лед более собранной, опытной, спокойной. И доказать, в первую очередь самой себе, что могу кататься лучше, чем показала здесь.
— Если бы ты могла вернуться на пару месяцев назад и что‑то поменять в подготовке к Играм, что бы это было?
— Я бы раньше занялась вопросом музыки и авторских прав. Гораздо раньше. Это такой урок на будущее: не оставлять ни один важный организационный момент «на потом», потому что потом он может выстрелить в самый неподходящий момент.
Еще, наверное, я больше работала бы с психологом именно под Олимпиаду. Это совсем другой уровень стресса. Одно дело — гран‑при или чемпионат страны, другое — когда ты понимаешь, что смотрят буквально миллионы. Нужно учиться справляться с этим давлением.
— Что бы ты сказала тем, кто тебе писал: «Желаю упасть и сломать все»?
— Я, наверное, ничего бы им не ответила лично. У каждого свой выбор — тратить энергию на поддержку или на разрушение. Люди, которые искренне желают травмы спортсмену, уже сами о себе многое сказали.
А тем, кто переживал, поддерживал, писал теплые слова после проката, я хочу сказать огромное спасибо. Именно такие сообщения помогают в моменты, когда кажется, что все идет не так. Ради этих людей, ради семьи, тренеров и ради себя я и буду дальше выходить на лед.