Роднина о советской школе: «Мы что, изучали историю? Мы вообще знаем, что происходило во Второй мировой?»
Трехкратная олимпийская чемпионка в парном фигурном катании и действующий депутат Госдумы Ирина Роднина скептически отнеслась к распространенному тезису о том, что советская система образования якобы была «лучшей в мире». По ее словам, у СССР действительно были сильные стороны, но называть эту модель безусловным эталоном некорректно, особенно если говорить о гуманитарных дисциплинах и, в частности, об истории.
По мнению Родниной, разговор о «лучшем в мире» советском образовании чаще построен на эмоциях и ностальгии, чем на реальном сравнительном анализе:
«Советское образование лучшее в мире? Мы его вообще с кем-то сравнивали? Да, оно было очень хорошим, особенно в точных и естественных науках. Но утверждать, что оно безоговорочно лучше любого другого в мире, я бы не стала».
Она подчеркивает, что советская школа давала мощную базу в математике, физике, технических дисциплинах. Именно поэтому выпускники вузов СССР успешно работали в научной и инженерной сферах, участвовали в масштабных технологических проектах, от космоса до оборонной промышленности. Однако такой перекос в сторону «точных» направлений имел и обратную сторону — многие гуманитарные области, по ее словам, были поданы однобоко и фрагментарно.
Особенно критично Роднина оценивает преподавание истории. Она отмечает, что в школе ученикам давали не целостную картину мировых процессов, а в первую очередь идеологически выверенную версию истории своей страны:
«Мы что, тогда действительно изучали историю? Мы изучали историю СССР, партии, КПСС. Остальное — древность, Средние века, мировая история — проходили очень поверхностно. Это нельзя назвать полноценным историческим образованием».
Отдельно она останавливается на теме мировых войн. По словам Родниной, даже такие ключевые события ХХ века, как Первая и Вторая мировые войны, в советской школе практически не рассматривались в широком международном контексте:
«Возьмем Первую мировую войну — мы вообще много о ней знаем? В школе нам об этом почти не рассказывали. И даже про Вторую мировую войну наши знания ограничивались в основном рамками Великой Отечественной. Мы ведь что изучали? Начало и окончание Второй мировой, да свою часть, войну на территории СССР. А что происходило на других континентах, какие страны, какие кампании, та же Африка — об этом, по сути, никто ничего не знал».
Она поясняет, что для советского школьника термин «Великая Отечественная война» был центральным и почти полностью заслонял саму Вторую мировую как глобальный конфликт. В результате у многих сформировалось представление, будто практически вся война сводилась к событиям на советско-германском фронте, а остальной мир как бы существовал на периферии истории.
Роднина считает, что подобная узость взгляда во многом была обусловлена идеологией: школьные программы выстраивались вокруг задачи укрепления патриотизма и поддержки правящей партии, а не вокруг стремления дать максимально объективную и всестороннюю картину исторических процессов. При этом базовые знания о своей стране действительно давались крепкие, но понимание мировой истории оставалось очень ограниченным.
Перенося разговор в сегодняшний день, Роднина признает, что российская система образования пережила непростой период в 1990-е годы. По ее словам, в то время в обществе укоренилась установка, что диплом и глубокие знания — не обязательное условие для успеха:
«Был момент, когда многие решили: образование вообще не обязательно. В 90-е идеалом стало как можно больше заработать, и появилось ощущение, что для этого можно обойтись без серьезного образования. Это сильно ударило по отношениям людей к учебе, к профессии, к школе и вузам».
Однако в последние годы, считает она, ситуация начала заметно меняться. Интерес к учебе, особенно среди молодежи, по ее оценке, серьезно вырос:
«Мне кажется, сейчас это во многом удалось исправить. Если смотреть на молодых ребят, на студентов, на школьников, за последние десять лет отношение к образованию стало намного более серьезным. Люди понимают, что без знаний, без квалификации дальше будет сложно».
Роднина подчеркивает, что реформирование образования — это не вопрос одного документа или быстрой «перезагрузки». Система огромна и инерционна:
«Н нельзя просто сказать: давайте завтра у нас будет новое образование. В отрасли занято около шести миллионов человек. Как привести такую массу к единым стандартам, к новым требованиям? Это колоссальная задача. Образование — это сложнейший, многослойный механизм, а не просто уроки в школе».
По ее словам, серьезные изменения требуют не только политической воли, но и длительной подготовки кадров, методической базы, учебной литературы:
«Нужно обновлять учебники, разрабатывать материалы, адаптировать их под современные реалии. И параллельно с этим постоянно переучивать самих педагогов. Учителям приходится ежегодно повышать квалификацию — иначе они просто не успеют за изменениями. Не в каждой профессии предъявляют такие высокие требования к постоянному развитию, как к учителю».
Роднина также отмечает, что отношение к образованию изменилось и с точки зрения финансирования. Если раньше многие воспринимали эту сферу как нечто второстепенное, то сейчас она, по ее словам, выходит на передний план в общественных приоритетах:
«Сегодня образование находится в числе ключевых интересов государства и общества. Это уже не то, как было когда-то, когда на первый план выходили только быстрые деньги и сиюминутная выгода. Понимание, что именно качество образования определяет будущее страны, стало намного более ощутимым».
При этом, по мнению Родниной, разговоры о «золотом веке» советской школы часто мешают трезво оценивать текущее состояние дел. Она подчеркивает, что сравнивать разные эпохи нужно осторожно:
– Тогда не было такого объема информации, цифровых технологий, глобальной конкуренции. Сегодняшний школьник живет в совсем другом мире, и требования к нему принципиально иные. То, что прекрасно работало в середине ХХ века, не всегда можно просто перенести в XXI без переработки.
Она убеждена, что задача современной школы — не только дать набор фактов, но и научить работать с информацией, критически мыслить, сопоставлять разные точки зрения, в том числе по вопросам истории:
– Если раньше нам давали одну «правильную» версию, сейчас важно, чтобы человек понимал, что история многогранна. Нужно знать не только свою национальную перспективу, но и общую мировую картину, уметь разбираться в причинах и последствиях событий, а не просто выучить даты и фамилии.
К теме истории Роднина возвращается не случайно. Она подчеркивает, что недостаток знаний о мировых войнах и глобальных процессах сказывается и сегодня — в том, как люди воспринимают международные события, как относятся к другим странам и культурам:
– Когда у человека в голове только один фрагмент картины — пусть даже очень важный, как Великая Отечественная, — он не всегда понимает, как это вписано в общую историю человечества. Отсюда возникают стереотипы, упрощения, неспособность нормально вести диалог с миром.
В этом контексте она видит важную задачу — не идеализировать прошлое, а извлекать из него уроки. Из советской системы, по мнению Родниной, можно и нужно брать сильные стороны — глубину в точных науках, высокий уровень массовой грамотности, уважение к учителю. Но одновременно необходимо осознанно исправлять то, что когда-то было слабым местом:
– Сегодня мы можем позволить себе более честный разговор об истории, о сложных темах, о противоречиях. Важно этим пользоваться и не возвращаться к узкому, одностороннему взгляду.
Роднина уверена, что дальнейшее развитие образования напрямую связано с качеством подготовки учителей. Без сильного педагога, говорит она, никакие новые стандарты, программы и стратегии не заработают:
– Можно написать идеальные учебники, придумать красивые реформы. Но если в классе стоит случайный человек, который сам не любит свой предмет и не понимает, зачем он это делает, дети ничего не получат. Поэтому инвестиции в педагогов — ключевой вопрос. Это и оплата труда, и престиж профессии, и реальные возможности для развития.
Подводя итог, она фактически призывает уходить от крайностей — от идеализации и очернения, и по отношению к советскому опыту, и к современной школе. На ее взгляд, честный разговор об образовании должен строиться не на лозунгах «раньше было лучше» или «теперь все плохо», а на попытке понять, что именно работало эффективно, что требовало и требует изменений, и как сделать так, чтобы нынешние дети получили более полную и конкурентоспособную подготовку, чем предыдущее поколение.