«Молодежка», лед и «Спартак»: как Иван Жвакин оказался партнером Александры Трусовой и что из этого вышло
Актера Ивана Жвакина большинство помнит по роли в «Молодежке». Но этой зимой у него появилась новая аудитория: он вышел на лед в шоу «Ледниковый период», да еще и в паре с одной из самых известных фигуристок страны — Александрой Трусовой. Для человека, который всю жизнь ассоциировал лед только с хоккеем, это стало настоящим приключением.
Он рассказывает, как попал в проект, каково это — тренироваться с олимпийской медалисткой, разбирать на себе критику Татьяны Тарасовой и одновременно выживать в условиях телепроизводства, где от ошибок не застрахован никто.
—
— Как вообще получилось, что ты оказался в «Ледниковом периоде»?
— Я давно присматривался к подобным шоу: мне нравилась сама идея — не просто выступить, а освоить с нуля совершенно чужую дисциплину. В какой‑то момент агент сказал: «Сейчас как раз идет набор, хочешь — попробуем?» Обычно участников набирают осенью, а снимают ближе к Новому году. Но в этот раз все сдвинулось: нас начали собирать уже в декабре, сроки сильно сжались.
По сути, с нулевым уровнем в фигурном катании у меня был всего месяц на подготовку. Для меня лед всегда ассоциировался с хоккеем, а фигурное катание — это вообще другая галактика. Я и подумать не мог, что когда‑то выйду на лед не с клюшкой, а в костюме, выполняя поддержки и шаги под музыку.
— Что тебя больше всего поразило в фигурном катании, когда ты впервые в это окунулся?
— Ощущение, что этот вид спорта вообще придумали не люди. Реально кажется, что фигурное катание создали какие‑то инопланетяне. Человеку вообще не свойственно нестись по льду на лезвиях, да еще и выполнять при этом сложные элементы. Особенно когда ты не ребенок, а взрослый мужик с устоявшимися привычками тела. У хомо сапиенс это в базовую комплектацию не заложено.
— Когда узнал, что твоей партнершей будет Саша Трусова, как отреагировал?
— До этого я, честно, не следил за Олимпиадами, но ее фамилию, конечно, слышал. Когда мне сказали: «Твоя партнерша — серебряный призер Олимпийских игр», у меня одновременно включилась гордость и дикая тревога. Ты понимаешь, что это человек, которого знает вся страна, что она — лицо российского спорта. И тут ты, с нулевым уровнем, должен выйти с ней на один лед и не опозориться.
Была мысль: «Может, отказаться?» Но внятной возможности отступить мне никто не оставил. Да и самому в глубине души было интересно проверить, смогу ли я вытянуть такую планку.
— Каким ты ожидал ее увидеть: жесткой, мягкой, требовательной?
— Стараюсь заранее не строить ожиданий. Просто пришел работать. Мы познакомились довольно спокойно, даже мило. Она сразу увидела мой уровень катания — и, скажем так, иллюзий у нее быть не могло, ха-ха.
— Как она отреагировала на твои первые попытки на льду?
— Никаких драматичных реплик не было. Я вначале занимался отдельно с тренером, шлифовал самую базовую технику, учился хотя бы стоять и двигаться без паники. Целый месяц мы работали индивидуально, и только потом начали собирать совместные номера.
Саша — человек с характером. Это видно сразу. Она выросла в жесткой конкурентной среде, где все решают секунды, уровни, элементы. И при этом она очень дисциплинированная. Если тренировка — значит, работа до упора.
— Как бы ты коротко описал Трусову как партнершу?
— Требовательная, собранная, максимально дисциплинированная. Но при этом без лишнего давления. Не было такого, что она на меня кричит или ломает. Скорее, она задает планку, и тебе самому становится неловко, если ты не дотягиваешь. Я прислушивался ко всем ее замечаниям — просто понимал, с кем выхожу на лед. Это уровень, рядом с которым хочется соответствовать.
— Какой ее совет на льду оказался самым полезным?
— Самое ценное, что она постоянно повторяла: «Расслабься и получай удовольствие». Звучит просто, но когда у тебя в голове только мысли: «Не упади, не убей партнершу, не завались на поддержку», расслабиться сложно. Я чувствовал себя белой вороной: вокруг — мастера, для которых лед — родная среда, а у тебя месяц на то, чтобы хотя бы не выглядеть инородным телом.
Но в какой‑то момент, ближе к середине сезона, ее слова начали доходить. Как только отпускаешь лишний страх, тело начинает работать лучше.
— Обсуждал с ней свои страхи и переживания?
— Если честно, мы мало говорили вне тренировочного процесса. У нас не было времени сидеть и вести душевные беседы. Она только недавно стала мамой, у нее маленький ребенок — около полугода. Саша приезжала, отрабатывала свое время на льду и сразу уезжала домой к малышу. Я относился к этому спокойно: семья и ребенок — это важнее любых шоу.
— Но ты как‑то высказывал недовольство по поводу того, что Трусова будто бы мало тренируется. История получила резонанс.
— Это было сказано в моем личном пространстве, для своей аудитории. Я не ожидал, что фраза вырвется из контекста и начнет жить своей жизнью. За нами внимательно следили журналисты, искали громкие заголовки. Если бы я знал, какой хейт это вызовет, я бы формулировал мысли совсем иначе или вообще промолчал.
— Но посыл действительно прозвучал жестко. Почему ты так высказался?
— Во мне говорила тревога за результат. Я понимал, какую ответственность несу: выйти с такой спортсменкой и при этом не облажаться. Хотел, чтобы наша пара выглядела на льду убедительно, чтобы зрители увидели настоящий номер, а не борьбу за выживание.
Плюс я реально переживал и за безопасность. Любая ошибка — и можно травмировать не только себя, но и партнершу. Я шутил, что главная цель — чтобы все вернулись домой живыми. В этой шутке было много правды.
— Саша знала, что ты так высказался? Как она отреагировала?
— Я сразу с ней поговорил и объяснил, что имел в виду. Не хотел кидать тень на нее как на человека или спортсменку. Речь была о моем внутреннем стрессе, а не о ее профессионализме. Она все поняла. Надо понимать, что интерес к ней и так огромный: каждый ее шаг обсуждают, каждое движение на льду анализируют. Любое слово про нее автоматически раздувается в новость.
— Мешало ли ей желание вернуться в большой спорт?
— Мы работали достаточно осторожно. Все новые элементы сначала пробовали с тренером, отрабатывали технику, расчеты, вес, амплитуду. Каждый человек уникален: пропорции, центр тяжести, сила — все разное.
Но условие моего участия было очень жестким: по сути, нам говорили, что допустить серьезную ошибку нельзя. Я жил с мыслью: падения — только те, которые не сломают ни меня, ни ее. Так и прошел все восемь номеров — с постоянной внутренней установкой, что цена промаха слишком высока.
— Что ты чувствовал перед самым первым выходом на лед в эфире?
— Это был адский мандраж. В голове крутились мысли: «Вообще, что сейчас будет? Как это происходит? Я к этому готов?» Организаторы к тому же готовили по два номера за съемочный день, а передача выходит раз в неделю.
Повезло, что в первый съемочный день я участвовал только в одном выпуске, успел как‑то адаптироваться. Потом график ужесточился: сначала по два номера, а уже в конце — по три за заход. Последние дни мы снимали три дня подряд, и вот там уже ты выходишь на лед на морально‑волевых.
— Чем отличались ощущения перед первым и последними выпусками?
— В начале для меня было важно просто не облажаться и не нарушить технику безопасности. Я почти не включался актерски — все ресурсы уходили на то, чтобы физически все выполнить. Держал баланс, поддержки, шаги, траектории.
В конце подключилась другая проблема — банально не хватало дыхания. Фигурное катание — это мощнейшее кардио. Организаторы делали акцент на скоростях, на поддержках, на протяженности проката. Ты постоянно либо едешь, либо крутишься, либо тянешь партнера. Плюс еще забавно, что приходится все время катиться на одной ноге или выходить из новых для тела позиций — это совершенно другой тип нагрузки, не хоккейный.
— Ты говорил, что любишь поворачивать налево. Это тоже открылось в процессе?
— Да, это смешно, но у многих фигуристов есть «любимая» и «нелюбимая» сторона. У меня почему‑то гораздо лучше получались повороты налево, а направо — все шло тяжелее, не так естественно. Мы это старались маскировать в программах: выстраивали хореографию, чтобы слабые стороны были менее заметны.
С каждым новым номером уверенность росла. Начали получаться вещи, о которых в начале я даже думать боялся. В том числе и поддержки.
— Поддержки — самый страшный элемент для актера‑новичка?
— Для меня — да. Это момент, когда ты держишь в руках человека, который по статусу выше тебя, тяжелее по ответственности, и осознаешь: одна неверная траектория — и можно серьезно травмировать партнершу.
Первое время голова буквально кипела от напряжения. Ты должен одновременно держать осанку, линию, следить за льдом, за ее положением, слушать музыку и помнить, где по времени ты находишься в программе. И все это происходит за доли секунд.
—
— Давай про критику. Как воспринимал оценки и комментарии Татьяны Тарасовой?
— К любым ее словам нельзя относиться легкомысленно. Это человек-эпоха в фигурном катании, она видела и делала великие вещи в этом спорте. Естественно, когда она тебя критикует, первое желание — провалиться под лед.
Иногда было обидно, потому что ты знаешь, как много вложил в подготовку, а слышишь: «Можно лучше». Но потом включаешь голову: если такой специалист вообще обсуждает твое выступление, значит, ты уже в некотором смысле чего‑то стоишь. Нужно уметь фильтровать эмоции и вытаскивать пользу. Я старался слушать не интонацию, а суть. Когда отбрасываешь самолюбие, понимаешь, что половина замечаний реально помогает расти.
— В каком-то выпуске критика была особенно жесткой?
— Бывали дни, когда мы сами понимали: номер не зашел, что‑то не сложилось, где‑то недотянули. И вот тогда, когда Татьяна Анатольевна говорила жестко, это совпадало с нашим внутренним ощущением.
И было наоборот: когда мы выхватывали критику, а внутри казалось, что сделали максимум, на который тут и сейчас способны. В такие моменты самое сложное — не опустить руки. Ведь процесс идет, и уже завтра новая тренировка, новый номер, снова подниматься и делать лучше.
— Саше, имея ее опыт и заслуги, критика была привычна, а тебе?
— Ей — да, она живет в мире, где оценки и баллы — часть профессии с детства. Для нее судейство и разбор ошибок — рабочий процесс.
А я пришел с другой территории, где максимум, что ты слышишь, — это режиссер или продюсер, которым что‑то не нравится. Здесь же ты получаешь комментарии публично, под камерами, перед многомиллионной аудиторией. Это другое давление. Но я быстро понял: если не научусь воспринимать все это как норму, меня просто раздавит.
—
— Ты известен как фанат футбола и в частности «Спартака». Как «спартаковский» характер помог выжить в этом шоу?
— Болеть за «Спартак» — это хорошая школа терпения и эмоциональной устойчивости. То победы, то провалы, вечные качели. Там учишься не сдаваться после неудач и не зазнаваться после удачных матчей.
На льду это очень пригодилось. Проигрыш в футболе, падение на тренировке, резкая критика — эмоции схожие. Если впадаешь в драму, теряешь концентрацию. Я старался действовать по «спартаковскому» принципу: да, было плохо, но идем дальше и боремся в следующем эпизоде.
— Не шутил, что в хоккей тебя уже позвали, а до «Спартака» на поле очередь не дошла?
— Над этим друзья постоянно подшучивают. Мол, сначала «Молодежка», теперь фигурное катание, осталось еще за «Спартак» выйти. Я бы, конечно, с удовольствием заглянул в футбольную кухню изнутри, но пока по-настоящему жестко прочувствовал только лед.
Хотя, если честно, именно спорт — будь то футбол, хоккей или фигурное катание — учит одной важной вещи: никакая картинка успеха не стоит тех тренировок, которые за ней скрываются. На льду я это увидел особенно ярко.
—
— Как ты сейчас относишься к Саше как к человеку и спортсменке, уже пройдя через общий опыт?
— У меня к ней огромное уважение. Скажу честно: до проекта я мало что понимал в фигурном катании. Теперь, посмотрев, как живет и тренируется реальная олимпийская медалистка, я по‑другому воспринимаю и ее, и весь вид спорта.
Саша — достояние России. Это без пафоса. Она в свое время перевернула представление о женском фигурном катании, взяла невероятную высоту в техническом плане. И при этом остается обычным человеком, который может устать, может переживать, может ошибаться. Пожалуй, самое сильное впечатление — что за громкими титулами стоит хрупкий, но очень упорный человек.
— Изменилось ли твое отношение к фигурному катанию в целом?
— Кардинально. Раньше это был для меня красивый телевизионный фон: музыка, блеск, платье, эмоции. Теперь я вижу за этим адскую работу. Каждый элемент, каждый вираж дается через сотни повторений и синяки.
Ты начинаешь понимать, почему фигуристы так рано заканчивают карьеру, почему каждая травма — это драма. И почему люди, которые доходят до уровня Олимпийских игр, реально заслуживают статуса звезд. Это не раскрутка, а результат гигантского труда.
— Что было самым главным личным открытием за время участия в «Ледниковом периоде»?
— То, что тело и психика человека могут гораздо больше, чем тебе кажется. Если месяц назад ты буквально не стоял на коньках, а через пару недель делаешь поддержку с олимпийской медалисткой — это сильно меняет самооценку.
Еще я понял, насколько важно доверие в паре. Ты выходишь на лед, и у тебя нет права сомневаться ни в себе, ни в партнерше. Иначе все рассыплется. Когда между вами появляется это доверие, получается настоящий номер, а не просто набор элементов.
— Если предложат вернуться в проект еще раз, с согласишься?
— Думаю, да. Уже с другим багажом — и физическим, и психологическим. Но это решение, которое не принимается легко. Я теперь знаю, какая цена стоит за каждым выходом на лед, сколько нервов и сил уходит на каждую поддержку.
Но есть и другое чувство: очень хочется вновь испытать тот момент, когда после проката ты стоишь, задыхаешься, вспоминаешь, как сорок секунд назад чуть не уронил партнершу, и вдруг слышишь, как аплодирует весь зал. Это штука, к которой легко привыкнуть.
—
История Ивана Жвакина в «Ледниковом периоде» — пример того, как человек из другой профессии оказывается в мире большого спорта и учится жить по его правилам. Тут нет дублей, нельзя остановить сцену и переснять. Есть один лед, один выход, одна партнерша, у которой за плечами Олимпиада и мировые рекорды.
И если после всего пережитого он говорит, что Трусова — действительно достояние России, то в этих словах уже нет ни тени дежурного комплимента. Это взгляд человека, который видел ее работу на расстоянии вытянутой руки и понимал, что любая его ошибка может стать ее болью.